Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Коммуналка, мемуар

В 1956 году мы переехали в отстроенный для преподавателей МВИРТУ (Минское высшее инженерное радиотехническое училище, ныне МВИЗРУ – Минское высшее зенитно-ракетное училище, если его снова не переименовали) дом № 91, напротив парка Челюскинцев (фото) на проспекте Сталина (потом Ленинский проспект, потом проспект Скорины, ныне проспект Независимости). Квартиры в этом доме были спланированы своеобразно, в соответствии с тогдашней идеологией. Это были не довоенные коммуналки, сооруженные из бывших многокомнатных «барских» квартир в Москве, Ленинграде и других больших городах; это были послевоенные коммуналки на две офицерские семьи. Чтобы присматривали друг за другом. Проблему информации решали так: в «генеральских» квартирах были три-четыре комнаты для семьи и одна – отдельная и маленькая – для прислуги, она же домработница, она же сотрудник органов. Либо для ординарца, что, в общем-то, сути дела не меняет.
Домработницы жили во многих офицерских семьях, хотя для них и не было предусмотрено отдельных комнат и должностей в «органах». Спали на раскладушках, теснились вместе с семьей или в общем коридоре. У нас были две нанизанные друг на друга комнатки на пять, а впоследствии шесть человек, и когда все ложились спать, оставался лишь узкий зазор между койками – пройти в туалет. Сейчас это тем более удивительно, что почти все офицерские жены не работали. Наверное, зарплаты майора хватало, чтобы прокормить всю эту ораву. В нашем подъезде работала в Институте физиологии АН БССР одна моя мама, кандидат наук, остальные матери семейств были домохозяйками. Тем не менее, присматривали за детьми домработницы, обычно – молодые девушки из деревни. В выходной – воскресенье – они гуляли в парке Челюскинцев с солдатами, в прямом и переносном смысле. Венерология на этой благодатной почве процветала.
Наши окна выходили боком на Ленинский проспект. Напротив дома стройными рядами стояли за чугунной оградой остатки соснового бора – парк Челюскинцев. Почти каждое лето мы любовались клубами дыма, поднимавшегося выше сосен: это в очередной раз горел деревянный ресторан, с бюрократическим идиотизмом отстраиваемый после пожара каждый раз в том же виде и из того же материала на том же самом месте по стандартному проекту.
Коммунальный быт лотерея: как повезет с соседями. Были в нем свои плюсы и минусы. Минусы, с моей точки зрения – отсутствие приватности семейной жизни. Все, что происходило в одной семье, знал весь дом. С другой стороны, в беде человек не был один. Похороны, тяжелые болезни, переезды, другие события в повседневной человеческой жизни затрагивали не только ближайших соседей, но иногда весь дом, в зависимости от репутации человека.
Слово «репутация» отнюдь не было пустым звуком. Человек был весь на виду, как в деревне. Большой город лишает людей имени, делает их поведение личным делом. Сейчас мы часто не знаем соседей по лестничной площадке. Ближе всего мы знакомы с соседями сверху (которые нас заливают) и с соседями снизу (которых заливаем мы). В коммунальном быту это было не так. Поведение каждого обсуждалось и оценивалось «обществом», душой которого было общее собрание неработающих офицерских жен. Если муж пил и бил жену – была возможность повлиять на эту ситуацию и защитить женщину. Это касалось также жестокого обращения с детьми или домашними животными. Мы сейчас посмеиваемся, что жены писали жалобы в партком на изменяющего мужа. Так или иначе, это была система обратной связи, предлагаемая той жизнью. Мужчины в молодом возрасте часто полигамны, и не одна семья была сохранена подобным образом. Работала «внешняя совесть» - стыд перед людьми.
У «неработающих» женщин (домашнее хозяйство почему-то работой не считается), благодаря домработницам оставались-таки время и силы. Они устраивали в ЖЭКе разные кружки, рукоделия, например, засадили двор деревьями-кустами-цветами и присматривали, чтобы это все не ломалось и не вытаптывалось, каждый год устраивали «Праздник двора» - организовывали детскую самодеятельность. Моя мама работала – следовательно, часть ее функций по воспитанию меня легла на соседок. Мама моей подружки, Наташи Семеновой, научила меня вязать на спицах, за что я ей по сей день безмерно благодарна. С детских пор для меня невыносим голый двор – я сажаю растения там, где живу. Это – наследие тех коммунальных времен, и я думаю, что это совсем неплохо.
Если кто-то нуждался, (а в доме жили не только благополучные офицерские семьи, но и вдовы военнослужащих с детьми, а в полуподвалах тоже были какие-то жилые помещения, куда не селили офицеров), всегда находились активистки, которые собирали деньги и старые вещи в помощь бедным.
Одиннадцатилетний соседский сын Юлька был старше меня на пять лет, и второго ребенка они заводить, кажется, не собирались. Когда моя мама забеременела, и живот стал заметен, соседи, как сейчас выражаются, почесали репу и зачали своего Андрюшку. Так комически сработал обезьяний инстинкт подражания друг другу в тесном коллективе. Хотя, наверное, были и другие соображения - квартирные. Сейчас Андрей сам папа и преподает физику в Университете, а если бы не коммуналка, его бы и на свете не было.
Во дворе было полно детей. В редкой семье рос один ребенок, в основном двое, а иногда и больше. Женщины, вылезающие на скамейки подышать воздухом, повязать кофточки и шапочки и почесать языками с соседками, присматривали одним глазом как за своими, так и за чужими ребятишками. Тем не менее, во дворе постепенно образовалась шайка подростков со своим лидером, Сашей Фирсаевым, по кличке Фирс, настоящие хулиганы. Многие из них потом за разные дела попали в тюрьму.
Рядом с «офицерскими» были и другие дома, все окрестные дети ходили в 49 школу. Попадались семьи невероятно бедные, особенно на фоне относительного материального благополучия офицерских семей. Такой была семья одной девочки, страшной двоечницы и талантливой гимнастки, где росло трое детей, не было отца, а мать работала уборщицей. Жили они в полуподвале. Девочка была худа, неряшлива, обтрепана, но на брусьях крутилась лучше всех, сверкая дырками на пятках. В моем классе училась Наташа Жизневская, самая маленькая по росту, тихая и аккуратная, с кукольным задумчивым личиком и длиннющей косой чуть ли не до колен. Говорили, что у нее было семеро братьев и сестер, а отец – сапожник. От учительницы мы знали, что всю обувку детям отец делает сам.
На веревках между столбами сушилось стираное белье – за ним тоже надо было присмотреть. Стирка белья была делом не то, чтобы тяжелым, не на речке ведь енчились с вальками, но долгим и многоступенчатым. Белое сначала замачивали, а затем кипятили в огромных оцинкованных выварках, добавляя в воду натертое на крупной терке хозяйственное мыло и синьку. Цветное стирали на руках, ожесточенно возя его в корыте по специальной волнистой доске. Самая простая стиральная машина – нержавеющий бак с "пропеллером" и двумя резиновыми валиками для отжима – у нас появилась, когда родился брат, в 1960.
Печи в кухне были дровяные, колонки в ванной также топились дровами. Во дворе стояли двухэтажные сараи, где у каждой квартиры было свое помещение для дров. Конечно же, кроме дров их забивали разным барахлом, которое выбросить жалко, а хранить негде. Зимой под сараями наметало большие сугробы – мы, дети, прыгали в них вниз головой со второго этажа. Моя подружка Таня сломала таким образом ключицу – в сугробе оказался штабель заметенных снегом ящиков. Эти сараи, безобразные сооружения вроде бараков из красного кирпича, до сих пор еще не снесли, хотя деревянные настилы, по которым добирались до помещений на втором этаже, давно сгнили и обвалились. В нижних помещениях предприимчивые жильцы устроили гаражи, расширив дверные проемы.
Зимы в период моего школьного детства – в 60-е годы - были суровые. Несколько раз за зиму в школе прекращались занятия – это значит, что температура опускалась ниже –20 оС. Естественно, все дети гуляли на улице. У меня были валенки и цигейковая шубка, но и в валенках ноги замерзали до деревянного стука. Я приходила домой, прямо в валенках садилась около батареи парового отопления и отогревалась. В пальцах рук и ног начиналось неистовое колотье, но я терпела молча, чтобы не запретили гулять. Сейчас я знаю, что такой способ медленного оттаивания самый правильный – если бы мне принялись оттирать замерзшие части, наверняка были бы травмы, я на них потом насмотрелась в зимних походах: почерневшие щеки, раздутые пальцы ног (с последующей ампутацией в тяжелых случаях). Потому что официальная медицина при обморожениях предписывала «растирать пораженное место шерстяной варежкой до появления трупных пятен» (дословная цитата ответа на экзамене по первой медицинской помощи в альплагере «Домбай», 1974 год, коллекция врача Лурье). При этом повреждались кожные покровы до мяса, заносилась инфекция, начиналось омертвение тканей, гангрена. А нужно было всего лишь замотать обмороженную поверхность, чтобы она не слишком быстро прогревалась снаружи (на щеки и руки – платок, пуховку, на ноги – валенки), посидеть тихо в теплом месте и перетерпеть боль. Брат в то время был маленький, и на меня, к счастью, обращали мало внимания. Так что многое в прямом смысле сходило с рук, а отогретые конечности не отваливались, были потом как новенькие.
Для детей во дворе были сделаны деревянные горки с металлической «рабочей частью», зимой их заливали водой, и мы катались на всем – на ногах, попках, листах картона, фанеры, санках. Летом катались в основном на попках – железо было отполировано нашими трусами и платьями до блеска. Еще были качели – деревянная доска поперек стоек, и подвесные, и карусели, и «гигантские шаги», но лучше всего запомнились эти горки.
Раз в неделю топилась дровяная колонка в ванной – мылись семьями. Ванна была большая – я там еще в семь лет плавала, как в бассейне. Мужья и жены мылись вместе для экономии воды, а не ради эротики. В остальное время вода в кране была холодная.
Во время готовки в кухне стоял страшный жар и чад от печки. Когда дровяные печи стали менять на газовые, был период электрических плиток, кипятильников, электрочайников. За это время случилось два происшествия, которые запомнились. Неостывшую плитку поставили на табурет, и я тут же обожгла о нее все пять пальцев до волдырей. Было очень больно, отец носил меня на руках и утешал. Именно на этой электрической плите он научил меня готовить яичницу и манную кашу. Отец вообще со мной возился больше, чем мама; потому я предпочитаю паять, столярничать, чинить домашние поломки, чем убирать и готовить. Мама, придя домой с работы, вечером, усталая, кидалась латать дыры в хозяйстве - готовить, прибирать, шить, штопать, стирать. А всем «женским» умениям меня понемногу учили соседки.
Потом мой папа устроил пожар. Телевизоров еще не было, родители ходили в театр довольно часто. Отец родился и рос до войны в Москве, мама в Новосибирске, после войны они оба учились пять лет в Ленинграде, а мама еще три года училась там в аспирантуре, писала диссертацию. Театр и музеи у них были обязательной программой отдыха в городе. Однажды, после такого культпохода, отец поставил кипятиться воду в электрическом чайнике, да и забыл о нем. Уж не знаю, что отвлекло родителей, если учесть, что секса тогда в стране не было. Наверное, обсуждение спектакля. (Мама прочитав мое эссе, рассказала: он "просочился" в кухню и поставил чайник, а она достала из холодильника бутылку кефира и предложила выпить по стакану, да и лечь спать. Папа про чайник тут же забыл, а мама и не знала.) Вода выкипела, чайник нагрелся и развалился – прямо на деревянном буфете. Все к этому времени спали крепким сном. Соседка Галина Васильевна – у нее дверь выходила в коридор прямо рядом с кухней – первая учуяла дым. Она выскочила в одной ночной рубашке, и выплеснула на огонь первую жидкость, которая ей подвернулась под руку – раствор горчицы в ведре, в котором моя бабушка парила на ночь ноги - народное средство от повышенного кровяного давления. К огню присоединился черный дым от горчицы, который заволок всю кухню. Гасильевна (так ее через несколько лет окрестит мой маленький брат – прямо в точку), которой стало нечем дышать, выбила рукой стекло в окне, порезалась и заголосила. Огонь запылал пуще прежнего, подпитанный ночным кислородом. Тут уж на пожар подтянулись ее муж Владимир Юлианович и мои родители. Вызвали пожарную команду – для этого нужно было сбегать в будку, телефонов ни у кого не было. Стали тушить огонь, наливая ведра из под крана в ванной. Вода, по ночному времени, текла вялой струйкой с мизинец толщиной. Однако, к приезду пожарных огонь ликвидировали собственными силами. Кухня была вся черная. Я боялась туда заходить. Помню разговоры родителей за завтраком:
- Плакала моя новая шуба! – говорила мама.
Рубли были устойчивыми, на серьезные покупки их копили «в чулке» или в сберкассе. Не знаю, как в других семьях, но в моей родители складывали обе зарплаты в кучку, а потом тратили на хозяйство. Большие траты обсуждались, на них копили, откладывая с каждой зарплаты. Вообще же деньги не были острой темой. Как я понимаю, их хватало на тот уровень потребления, который считался пристойным в нашем «колхозе». Потом я узнала, что отец каждый месяц отсылал 200 рублей своей матери - бабушке Соне - в Москву, и у них с мамой были кое-какие трения на этот счет. Еще одна подробность тех лет: пенсии учительницы музыки в Москве хватало на жизнь! Трудовой стаж у бабушки Сони был невелик, потому что она не работала первые 12 лет жизни моего отца. Моя двоюродная бабушка Нина Азарьевна Итина, доктор наук, будучи на пенсии, постоянно помогала мне деньгами. Я в то время была молодой матерью-одиночкой, и денег вечно не хватало. Да и потом моя зарплата младшего научного сотрудника почти не превышала мамину пенсию.
...В кухне пришлось делать ремонт, белить потолок, красить стены. Потолку на кухне вообще как-то не везло, хотя он был высоким, порядка 3 м, но злая судьба его регулярно «доставала». То на нем появлялись грязные разводы: мы жили на верхнем, пятом этаже, и в дожди протекала крыша. Под течи ставили тазики и ведра на чердаке, но домашних емкостей не хватало на все дыры. То варили варенье из черники, много, трехлитровыми банками. Одну такую банку, еще не закупоренную, полную варенья, мама упустила из рук. Банка ударилась дном о табуретку, - о, чудо! – не разбилась, но варенье из нее пружинисто выскочило и загадило свежевыстиранные братовы пеленки и всю кухню вплоть до потолка. Это очень интересный физический эффект, но тогда, наверное, было не до физики. Варенье пропало, а гадский потолок опять пришлось белить.
Наверное, в начале 60-х соседи купили телевизор, черно-белый, с маленьким экраном, но уже без линзы. Мы к ним ходили в гости – смотреть фигурное катание, Людмилу Белоусову с Олегом Протопоповым. Свой телевизор у нас появился уже только на новой квартире, в 1965.
Года за два до нашего переезда Гасильевне с семьей дали отдельную квартиру в споро построенной во дворе «хрущевке», а в их две комнаты въехали новые жильцы. Главу семьи я не помню, и неудивительно: всем заправляла жена, мать двоих взрослых сыновей – младшему было лет 17 - крупная, громкая и очень агрессивная женщина. Своих великовозрастных оболтусов, чуть что не так, колотила по-простому, чем под руку подвернется. Трое мужчин ей подчинялись. Моя мама работала, ее все это мало касалось, бабушка Агриппина Ивановна у меня была тихая и безответная женщина, но, когда и мы переехали, у новой соседки вышел нешуточный конфликт с этой коммунальной мегерой, вплоть до кухонной драки, и отца вызывали в партком, давать характеристику нашей воительнице для «товарищеского» суда. Вот и еще одна реалия тех лет – товарищеский суд. Правоведы, объясните теперь, что это такое и какой правовой статус у этого интересного мероприятия?!
Кроме домработниц, вернее – нянек, потому что девушек в семью брали в основном смотреть за детьми, были еще приходящие работницы. К нам приходила женщина – мыть полы. Не знаю, почему этого нельзя было сделать самим. Наверное, были организационные трудности с мытьем коридора, кухни и туалета с ванной – общественных территорий. Поломойка разливала воду по полу прямо из ведра, а потом собирала ее тряпкой. Странный способ, небезопасный для соседей снизу. Пол потом долго сох и, наверное, потихоньку гнил.
Были продукты, которых нет сейчас. Например, «Докторская» колбаса, кажется за 2.20. Сейчас есть три сорта с таким названием – гродненская, минская и еще откуда-то, кажется, из Волковыска, но по вкусу они далеки от того нежного, розового... на куске пухлого белого батона за 13 копеек. Было эскимо за 11 копеек, маленькая порция в фольге на палочке. Нам с Наташей Семеновой мороженое не разрешали, мне из-за горла, а Наташе, по прозвищу Наташа Толстенькая, из-за лишних калорий. Мы все-таки как-то раздобывали деньги, собирая по копейке. Ели мороженое украдкой, торопясь, большими кусками, спрятавшись под шатер листьев низкорослой липы во дворе – там было укромно, как в палатке. Но соседки все-таки углядывали нас и докладывали родителям. Однажды мне здорово влетело: деньги на мороженое я украла у бабушки из кармана пальто, висевшего в коридоре. Мама рассвирепела и отходила меня веником... Молоко продавали с машины, и собиралась очередь с алюминиевыми бидонами. Телятину и творог изредка приносили деревенские женщины прямо в дом, украдкой, наверное, это было делом запрещенным. По-видимому, была «Икра черная зернистая» в круглых жестяных банках с осетром на крышке. Иначе откуда в доме две таких банки, в которых так удобно держать всякую аптечную мелочь? Правда, совершенно не помню, как эту икру ели - а банки-то килограммовые!
Родители играли в шахматы! Мама обычно проигрывала, сердилась и то ли в шутку, то ли всерьез пыталась стукнуть отца по голове шахматной доской. Отец обучил шахматам и меня – я воспринимала проигрыш поспокойнее.
Дома отец работал на обычном канцелярском рабочем столе с ящиками – писал докторскую диссертацию. Пока работал, съедал целую вазочку дешевой карамели. Так и помню его под настольной лампой с вазочкой карамели по левую руку. В ящиках было полно интересного: шарики-подшипники, разные кнопки-скрепки и прочая мелкая дребедень. Меня неудержимо тянуло к этим ящикам, хотя мне и запрещали.
Мебель была такая: в дальней комнате у родителей раскладной диван-кровать, кроватка брата и рабочий стол отца. Платяной шкаф с зеркалом занимал полкоридора.Шкаф этот до сих пор стоит на даче – в нем можно поселить мелкого жильца или спрятать любовника. Была радиола, довольно большой ящик с проигрывателем пластинок под верхней крышкой. В передней комнате стояло мое кресло-кровать, раздвижное, когда мы играли в прятки, я пряталась в ящике для белья. На стене висел мой рабочий секретер с откидной крышкой, запирающейся на ключ. Там я прятала от брата свои сокровища и готовила уроки на откинутой крышке. Была этажерка – довольно хлипкое сооружение. Стоял круглый обеденный стол на толстой ножке и мое пианино. Еще были две раскладушки, на которых ночью спали бабушка и братова няня, и несколько стульев. Из стульев можно было много наворотить – и дом для куклы, и укрытие для себя. Еще был детский манеж, но брат в нем один сидеть не хотел, приходилось мне отдуваться – сидеть в манеже вместе с ним, потому что взрослые были вечно чем-то заняты. А где были книги? На старой квартире книг было еще не очень много, но где-то же были для них полки? Ага, два шкафа-столбика, они тоже сейчас на даче, оба сохранились.
Казалось бы, места совсем нет? Но где-то же я играла! Был длинный коридор, где по стенам висели велосипеды, не только мой маленький, но и два родительских... Родители любили ездить на велосипедах за грибами, а меня отец пристраивал впереди себя на раме, обмотанной подушкой.
Приходили учительницы музыки, мучили меня гаммами. Вот чего я жутко не любила! Сначала была толстенькая маленькая Дора Абрамовна, потом Лариса Николаевна Крук, статная молодая дама с орлиным носом. Семь лет. Результат – появился хоть какой-то слух. Когда-то я могла изобразить даже «Полонез» Огинского на фортепьяно. Были обязательные походы в филармонию по детскому абонементу, мы ходили вместе с Наташей Толстенькой. Внутренний интерьер минской филармонии тогда был другим. Балкон не нависал над партером, на верхние ряды поднимались по двум широким боковым лестницам прямо из зала. Мы с Наташей сидели с краю первого ряда балкона, катали шарики из билетов и пускали вниз по перилам лестницы. Шарик катился по полированному дереву и попадал в аккурат за шиворот билетерше, сидевшей на стуле внизу лестницы. Ну, а музыка вливалась в уши, это дело независимое. Наверное, все-таки было жутко скучно.
Лет с шести мы с двумя младшими Дубиными, Наташей и Витей, стали заниматься английским с приходящей учительницей. Язык не вызывал у меня такого отвращения, как музыка, давался легко, но запомнилось другое. Я приходила к Дубиным домой, в другой подъезд нашего дома, где и проходили уроки. Занимались мы на столе, покрытом клеенкой с рисунком колокольчиками. Так вот, мы эти колокольчики закрашивали фиолетовыми чернилами – тогда были перьевые ручки и чернильницы-«непроливайки». Если их медленно перевернуть, они, конечно, непроливайки. Но если резко опрокинуть, то кляксы летят во все стороны. Все мы были в этих чернилах, и все вокруг – носы, пальцы, щеки и скатерть.
Мамины украшения. Я наворачивала на себя все капроновые косынки, надевала бусы и брошки...В конце концов я потеряла довольно дорогую бирюльку – она так и не нашлась. А может быть, ее сперли мои подружки – утащила же я кольцо «с изумрудом» (к счастью, это было стекло) в доме у одной моей подружки! Правда, я сразу испугалась и зарыла украденное там же, в кадке с фикусом. Но не призналась, как партизан, хотя меня изрядно пытали вопросами, и кольцо так и не нашли. Вообще, хозяйке дома следует помнить, что ее украшения – страшный соблазн для девочек, и прятать их подальше, когда в дом приходят дочкины подруги.
Я, как обыкновенная обезьяна, любила разные блестящие предметы. Сказки Бажова - снились. Однажды подружка вынесла во двор поиграть призму от офицерского бинокля. Я не могла глаз оторвать от граненого стекла, в котором все становилось радужным. Уговорила подругу поделиться богатством. Мы решили разбить призму на две части. Почему-то нам казалось, что, если хорошенько стукнуть по призме, она расколется на две равные половинки. Стекло бросили сверху через пролет лестницы на каменную площадку. Угол откололся. Цель была достигнута: стекло стало некрасивым, и я уже не желала его так страстно. Эта страсть к камням – вроде золотой лихорадки. Я такое встречала потом в горах у других, взрослых людей. У меня это, к счастью, прошло, как детская болезнь. Я до сих пор люблю камни, но уже не стану из-за них совершать безумства и аморальные поступки.
Запахи. Дамы тех лет пахли «Красной Москвой» и «Красным маком». Довольно-таки ядреные ароматы, даже какие-то удушливые. Иногда они встречаются и в наши дни, напоминая детство. Отец пах «Тройным» одеколоном, который он лил на физиономию нещадно после сложного ритуала бритья, в который входило взбивание пены помазком в специальном стаканчике, размазывание ее по физиономии и другие интереснейшие манипуляции. Запомнилась чистка форменных пуговиц зубным порошком. Пуговицы набирались до кучи в специальный трафарет из пластмассы, а потом скопом чистились зубной щеткой до блеска. Потом пуговицы стали делать из анодированного алюминия, и это увлекательное занятие прекратилось.
В 1963 году пропал белый хлеб. Маленькую белую булку выдавали «по предъявлении ребенка» в буфете Президиума Академии наук. Почему всегда так хочется того, чего нет? Под кроватью у отца стоял собранный «тревожный чемоданчик». Войска ПВО. В этом же году случилась длительная командировка отца в Свердловск – на несколько месяцев. Тоже в связи с Карибским кризисом? Отец писал оттуда нежные письма маме – они сохранились. Я думала об исчезающем эпистолярном жанре. Письма – свидетельство разлуки, страдания. Лучше бы их не было. Семейная пара не оставила писем – значит, прожили без разлук.
На Новый год елки были огромные – приходилось обрезать верхушку. Это в комнате высотой 3 м! Елка торчала из угла на полкомнаты. За окном, на внутреннем углу дома, под крышей, за зиму намерзала сосулька величиной с меня. Обсуждалось, на кого она упадет. Падала она обычно ночью, весной. По весне со стен падали не только сосульки. Фасад дома был украшен грубой лепниной «административного ампира». Однажды весной кусок карниза упал мне на голову. Было небольшое сотрясение мозга. Бабушка потащила меня в детскую поликлинику около Обсерватории, где мне сделали укол от стобняка. Наверное, была еще и ссадина. Я орала – укол был болезненный. Мне было лет пять, а может, меньше, но я все отчетливо помню.
В этой же поликлинике меня на всю жизнь испугали лечением зубов. Я нейротик, болевая чувствительность повышена. Меня пытались зафиксировать в кресле совместными усилиями мама и медсестра. Это был неправильный ход – грубое насилие. Силы мои удесятерились, я их раскидала, перевернула столик и лягнула в живот врачиху-стоматолога. С тех пор зубы, даже маленький кариес, лечу только под наркозом. Психоз! Умные врачи сразу делают мне укол, не очень умные пытаются «заговаривать зубы». Без толку. В рот я больше никого без наркоза не пускаю.
Разговоры, разговоры... У Поплавской – соседки по площадке - утонул сын-юноша, Валерий. У Лины Полелян умер отец – рак. У Лавриненок Юлька гуляет с девушкой – женится ли? (Женился, и двое детей). У Ямайкиных отец еврей, но порядочный человек. Вчера ночью во дворе на скамейке спала пара. Безобразие, куда смотрит... (список ответственных организаций, которым положено смотреть на скамейку по ночам)! А мы ездили в Крым. А ты была в Крыму? У меня грудь растет. А у тебя – что, совсем еще ничего? А у Ленки уже месячные. Вася смотит на нее, как ты думаешь? Чертовы чулки, все швы перекрутились. И как это у Светки всегда стрелки ровные. Ноги прямые? У меня тоже не кривые. А тебе лучше без шва.
Когда у мамы накапливалось раздражение, она начинала передвигать мебель. Или делать ремонт. Обои не практиковались. Стены красили. Потолок белили. Тюлевых занавесок отец не признавал – мещанство. Быт был прост, но требовал от мамы много времени и физических сил.
Мат. Довольно долго я практически не слышала мата в повседневной жизни. Окружающие меня люди не ругались, а родители, видимо, стояли стеной между теми, кто мог произносить такие слова, и нами, детьми. Но и тогда, когда я стала одна путешествовать по городу, я не слышала на улицах матерных слов в таком количестве, как сейчас. Хочу также заметить, что ругаться современная молодежь не умеет (да, да, раньше вода была мокрее, а нарзан крепче). Такой убогий набор слов! Нет той виртуозности, которую я однажды слышала лет двадцать пять назад, когда рабочий, вносивший диван в мою квартиру, прищемил палец в дверном проеме. Это была поэма! Я попыталась ее запомнить, но к тому моменту, когда я смогла спокойно сесть и записать, уже забыла. Довольно развесистая фраза, в которой ебеная мать козла вонючего каким-то образом оказалась родственницей этого самого злополучного дивана, ну и так далее. Нет смысла, мне все равно ее не вспомнить в полном объеме.
Мат – это целая обширная отрасль русского языка, только невежды думают, что ею можно овладеть с бухты-барахты. Моя московская двоюродная тетушка, Наталья Давыдовна Куманова, тетя Тала, на четвертом курсе журфака сподобилась прослушать спецкурс по ненормативной лексике. Причиной для прочтения этого спецкурса самим деканом факультета послужил заголовок в газете, по наивности пропущенный в печать на летней практике в газете одной из студенток. Заголовок был такой: «Юбилей Е. Буниной». У тети Талы сохранилась общая тетрадь – конспект спецкурса. Время от времени, чтобы не терять форму, она сочиняет стихи с использованием этих слов. Вам и не снилось!
В общественном транспорте у нас, девчонок, были проблемы – гнусные типы, которые в давке пытались засунуть свои блудливые руки в наши интимные места. Секса в стране не было, зато было внушительное количество свихнувшиеся на этой почве мужиков. Или они и сейчас есть, только я постарела и ко мне уже не пристают?
Школа. «Учительница певая моя» – Вера Петровна Гордеева, вдова с почти взрослым сыном, Сашей. Я ее, наверное, любила. Во всяком случае общественное мнение первого класса «А» было такое, что наша – самая лучшая. Зачем-то в классе проводился публичный опрос, кто какой национальности. У меня отец еврей, мама русская, и дома национальный вопрос настолько не обсуждался, что я не очень-то и понимала, о чем меня спрашивают. Но, в силу стадного инстинкта, решила быть с большинством и заявила, что я русская. Моя любимая первая учительница с сомнением поджала губы и сказала, что она это выяснит у моих родителей. В школу на собрания ходил только папа, мама первый год сидела дома с грудным братом, а потом как-то незаметно сложилась такая традиция, что родители нас поделили. Мама потом ходила в школу на Сашкины собрания, а папа – только на мои.
Я училась в основном на пятерки. Четверка была редкостью, за каждую меня тщательно и нудно прорабатывал отец. В школе меня хвалили, дома за хорошее не хвалили, зато за плохое наказывали. Таким образом, я росла недохваленным ребенком, и за похвалу из меня можно было веревки вить. По-видимому, все учителя это чувствовали, во всяком случае, умные, и вовсю манипулировали похвалой. Это очень опасное качество, хорошо бы родителям это знать! К счастью, я хорошо училась, и доносчика из меня не сделали – рычаг был, да точки опоры не хватало.
Все-таки переезжали мы в отдельную квартиру со свистом: как только получили ключи, сразу и отправились туда ночевать прямо на полу, а мебель перевезли потом. Я только два раза помню такой праздник в доме: после 20 съезда КПСС и когда Гагарин полетел. Первое событие я помню плохо, только приподнятую эмоциональную обстановку (маминого отца, писателя Вивиана Азарьевича Итина, репрессировали в 1938), а вот Гагарина уже вполне сознательно. Во дворе все ходили улыбающиеся и друг друга поздравляли. Такой всенародный подъем я, к сожалению, видела после этого только один раз, когда в Минске в 1985 пустили первую линию метро. Все ездили в метро просто так, катались, разглядывали станции, и улыбались друг другу. Так надоело жаться в автобусах в часы пик!
Коммуналка – хорошо это или плохо? А кому как. Некоторым одиноко в отдельной квартире, а такие буки, как я, могут любить чужих людей только на определенном расстоянии, а не когда они у меня на шее сидят, и никуда от них не спрятаться, не скрыться. Главное – это выбор, которого, увы, не было. Возможно, что какая-то часть народа добровольно предпочтет жить с соседями…

2000-2006 гг.